Владимир Михайлов - Дверь с той стороны [Сборник]

Ознакомительный фрагмент

Он мысленно зарычал. Ему как раз было совершенно неясно, как идти дальше; все застопорилось, вместо четкой структуры была овсяная каша. Кашу Истомин терпеть не мог.

Вслух он, однако, рычать не стал. Подумал лишь: вопрос счастья и несчастья — вопрос количества. Что-то в меру — счастье. Сверх меры — беда. Мы пишем порой, что кто-то был счастлив безмерно. Бред. Счастье — это мера. Счастье: ты работаешь и знаешь, что потом, закончив, выйдешь из своего гнезда и, пройдя много ли, мало ли, постучишь у двери, за которой ждет тебя женщина. А беда — вот она: та же самая женщина сидит тут и мешает тебе работать.

Сделав такое заключение, Истомин снял ее ладони с плеч, поцеловал их и сказал настолько мягко, что сам удивился:

— Чего же ты хочешь?

— Может быть, сходим, посидим у кого-нибудь? Поболтаем… Или пойдем в бар…

— Я хочу еще поработать.

— Ах, я помешала? Извини…

Независимые нотки проскользнули в голосе Инны, и Истомин внутренне усмехнулся: женщинам свойственно тонко оценивать ситуацию. Сейчас прекрасно-слабый пол в дефиците, и Инна явно намекает, что я более заинтересован сохранить ее, чем она — меня. Не страшно, не страшно…

— Я сказал, мне надо поработать.

Она с минуту смотрела на него — странно, изучающе:

— Скажи: у тебя там тоже есть женщины?

Он не понял.

— Ну, в этом романе.

— А разве бывает иначе?

— А кто они?

— Чего ты хочешь?

— Я спрашиваю: с кого ты их пишешь? Наверное, ведь не с меня. С Милы? Или это Зоя?

— Слушай, да что ты, в самом деле…

— Ты, наверное, мысленно с этими женщинами, а вовсе не со мной. Милый, скажи… Ты считаешь, что ошибся? Да? Я мешаю? Ты ведь думал, что все ненадолго. Земля была так близка — и вдруг приходится продолжать случайную интрижку… Но разве я тебе навязывалась?

Он тяжело вздохнул.

— Слушай, сходи в бар одна — там, наверняка, сидит кто-нибудь.

Он и не глядя знал, что Инна сейчас сжала губы, глаза блеснули из-под опущенных ресниц — трансплантированных, конечно, а впрочем — кто их разберет.

Жестко прозвучали, удаляясь, ее шаги. Истомин облегченно вздохнул, но тут же нахмурился и снова бессмысленно уставился на диктограф, словно гипнотизируя аппарат взглядом.

Лифт стремительно пролетел по шахте; звонко щелкнул шлюз энергодвигательного корпуса, и кабина замерла. Капитан вышел. Вспыхнуло табло, голос повторил написанные красным слова: «ОСТОРОЖНО! ПРОВЕРЬ ИНДИКАТОР!» Капитан привычно коснулся нагрудного кармана. В этом корпусе следовало быть внимательным.

Проходя мимо узких дверок, Устюг прислушался к негромким голосам:

«Я первый накопитель. Энергия — норма. Расхода нет».

«Я второй накопитель. Под нагрузкой. Расход — одна десятая».

Устюг машинально кивал в ответ на рапорт каждого автомата: Кивал просто по привычке: на деле он их даже не слышал. Он и так знал, что накопители в порядке. А вот батареи…

По узкому трапу он спустился к батареям.

«Я первый блок. Вышел из строя. Опасности нет».

Капитан глянул на свой индикатор. Опасности не было.

«Я второй блок. Вышел из строя. Опасности нет».

Капитан протянул руку к дверце. Нажал предохранитель. Отворил.

Пахло холодной гарью. Сгоревшая изоляция теперь осела и покрывала пол, словно кто-то в спешке и страхе жег здесь бумаги. На самом деле тут сгорело нечто большее, чем секреты: судьба тринадцати человек. Но пепел — не самое страшное… Капитан ладонью счистил остатки сгоревшего защитного слоя, нагнулся, вгляделся. Тончайшие пластины батарей — вот что было главным. Они были просты, изготовить их заново вроде бы не составляло труда — одну, десять, даже сто. Но точность сплава, отделка поверхности… И к тому же, сто — куда ни шло, но в шести блоках их было более полумиллиона. Это была бы задача на годы. Годы требуют великого терпения. Хватит ли его? Об этом размышлял капитан, вертя в пальцах обрывок изоляции. Потом сигнал прервал его мысли: зажужжал аппарат на стене. Он ответил.

— Капитан? — В голосе Веры была тревога. — Вы нужны здесь, капитан. Быстрее, пожалуйста…

По голосу он понял: что-то произошло.

Выйдя из каюты в салон после маленькой ссоры с Истоминым, Инна остановилась. Идти в бар одной было все-таки неприлично, хотя это происходило и не в городе, а на корабле, где все всех знали. Именно здесь, чтобы не опуститься, надо соблюдать все условности, принятые в мире. Лучше всего пригласить Нарева: рыцарь. И с ним интересно.

Она постучала, сразу же вошла — испуганно улыбнулась, потом улыбка стала лукавой. Она прошептала извинение и отступила в салон.

Настроение у нее сразу испортилось.

Так никого и не найдя — из тех, конечно, кого стоило искать, — она, подавляя внутреннее сопротивление, направилась в бар одна. Еремеев сидел там в одиночестве. Инна сделала большие глаза.

— Валентин, что с вами? Вы поссорились?

Она, конечно, видела, что они не поссорились — Еремеев был настроен благодушно. Это и укололо ее: сама она чувствовала себя далеко не так хорошо.

— Нет? А я подумала…

Сегодня вечером занимать общество предстояло Карачарову. Он согласился на это с неохотой, но, в общем, говорить о своем деле ему всегда нравилось, независимо от того, кто его слушал. И он решил не столько рассказывать, сколько просто вслух поговорить сам с собой о пространстве и о том, что бескрайне простиралось за округлыми стенками их мирка, и о сопространстве, которое было рядом, и все же не воспринималось никакими органами чувств.

Физик уселся в одном из кресел салона, кивнул Петрову, без которого теперь салон просто нельзя было представить, и тут же отвернулся, боясь, что старик сочтет это движение приглашением к разговору. Готовиться нужно было именно в салоне: иногда та форма изложения, что вызревает в тесной комнате, совершенно не звучит в обширном зале — даже если ты оперируешь только фактами. А тут ведь — сплошные гипотезы. С какой же, кстати, начать?

Физик задумался. Бромли полагает, что сопространство — это область высших линейных измерений. По представлениям Симоняна, сопространство связано с нашим обратной зависимостью, и пока наше пространство расширяется, то, другое, сжимается — поэтому-то расстояния в нем преодолевать так легко. Ассенди, идя от геометрических представлений, считает, что…

Он запнулся: что-то помешало думать дальше. Не новая мысль, еще нет, но ее предчувствие. Тут надо было обратить внимание на что-то, поставить нотабене в памяти. На что-то, что могло оказаться очень существенным — непонятно, правда, для чего. Карачаров уже знал это предчувствие и привык доверять ему. Ну-ка, пройдем все сначала. Бромли, значит, полагает, что…